Исповедь

Ребёнка милого рожденье
приветствует
мой запоздалый стих.
Да будет с ним благословенье
всех ангелов
небесных и земных!
            М.Ю. Лермонтов
Зовут меня Юлия. Я одна из тех женщин, которых объединила общая беда. И которые пишут в газеты, журналы, в интернет — куда угодно, лишь бы высказаться о наболевшем. Итак…
Во время учебы в медицинском институте я познакомилась с парнем. Начали встречаться. Вскоре вышла за него замуж, родила сына и уехала с семьей мужа в Германию. Обстоятельства сразу сложились «аховые». Муж пошел учиться — иначе ни о каком его устройстве на работу не могло идти и речи. Меня на работу не брали из-за полного незнания языка, даже уборщицей.
Когда сыну было восемь месяцев, у него обнаружили астму и нейродермит. Но где было взять денег на его лечение? Мы знали, что положена социальная помощь, детское пособие; но все это задерживалось. Да еще мужу два года не выплачивали пособие по безработице.
Денег не было совсем. Мы жили на средства свекрови. Отношение такое: подруга свекрови звонит моей матери и выговаривает ей, что «кроме здорового лба-сына, В. (свекровь) должна еще содержать твою дочь с лялькой». Свекровь высказывает внуку (моему сыну, в моем присутствии): «Вот когда твой папа пойдет работать и будет приносить домой деньги, тогда у тебя будут игрушки. А пока твой папа сам у матери таскает».
Вскоре я забеременела снова. Неизвестность полная: начнут ли нам хоть что-нибудь платить, хотя бы детское пособие. Получается — сажать еще и второе дитя на шею свекрови.
Пришла к ней и всё рассказала. А она в ответ: «Ну и что, я два аборта делала, и ничего. Вот и Л. (своего сына, моего мужа) рожать не хотела, еле отец уговорил. И вообще, женщина в своей жизни должна испытать все — и роды, и аборт».
А это уже моя мама говорит мне: «Ты не получила образование, тебе нужно учить язык, устраиваться в жизни, а потом уже думать о следующих детях. Хватит того, что первого завели не вовремя».
Что мне оставалось делать? Действительно, думала я, сижу на чужой шее, беспомощная, с больным сыном, без знания языка, в чужой стране. Разве я могу сейчас позволить себе иметь второго ребёнка? Я оставила в России любимую собаку — пусть у хороших людей, но все равно было чувство, что я предала живое существо. А что внутри меня? Плод. Как говорят врачи, «сгусток клеток», «заготовка». И ничего более…
Никогда в жизни ни от кого я не слышала, что аборт — это плохо. Видимо, потому и сама считала это делом нормальным. Мне тогда даже было СТЫДНО ЕГО НЕ СДЕЛАТЬ. «Ты ничтожество! — кричала мне мать, когда я несколько месяцев вынуждена была жить у нее с первым ребенком. — Ты ничему в жизни не научилась, у тебя нет образования, ты никто! А рожать каждая сучка умеет!»
И во мне «загорелось»: «Неужели я, такая умная, интеллектуальная, подающая надежды, — и оказалась ни на что не способной, даже заработать себе на жизнь; неужели я только и могу, как самка, производить потомство и вешать его на шею родственникам?!»
Больше всего мне было стыдно перед свекровью. Она, пожилая женщина, вынуждена содержать двух здоровых молодых людей, которые бездельничают, не зарабатывают деньги, повесили ей на шею ребенка и вместо того, чтобы приложить все силы к поиску средств существования, собираются рожать второго. Ей-то за что эти проблемы?
В Германии аборт просто так не делают. Поехали в католическую консультацию — получить справку. Встретила нас милая, хорошая женщина. «О да, конечно, я вас понимаю… да, у вас действительно очень тяжелая ситуация… да, вы правы». Написала письмо в учреждение, где выдают детское пособие, поторопила. Без малейшего возражения дала справку на аборт.
С этого момента — все усиливающееся ощущение близкой смерти. Рационально не объяснимое. Я медик, и прекрасно знаю, что «микроаборт» практически безопасен. Без наркоза, боль незначительная…
Теоретически можно умереть и от пореза пальца. На практике же это случается крайне редко; и никто, порезав себе палец, не стенает в ужасе. А «микроаборт» — почти то же самое. Можно и при экстракции зуба умереть — скажем, если свертываемость крови пониженная. Но я здорова. Разумом я знаю, что не умру. Но в подсознании — странная, непонятно откуда взявшаяся убежденность, что это конец. И что это солнечное утро — последнее в моей жизни.
Муж повез меня на маминой машине в клинику, в другой город.
В дороге этот страх был не таким уж сильным. Скорее — холодная, спокойная уверенность, что мне предстоит умереть.
Паническим он стал в смотровом кабинете. А после, когда я, лежа на кресле, ожидала врача, он стал почти невыносимым. Я знала, что уйти нельзя, невозможно, что смерть неизбежна… Разум почти отказал.
Потом — вакуумный отсос… мгновенная боль… и все закончилось… Я с удивлением обнаружила, что продолжаю жить, что ничего со мной не случилось.
И тогда в моей голове впервые возникла мысль, что этот ужас был не мой, а МОЕГО РЕБЁНКА!
Это не я, а ОН боялся смерти! Он был ЖИВОЙ! И ВСЕ ЧУВСТВОВАЛ!
Назад мы с мужем ехали молча, ощущая, что происшедшее нас объединило. Но эта близость была сродни товариществу преступников, совместно совершивших убийство…
Через месяц нам выплатили все пособия, и мы стали жить на свои деньги. А спустя еще некоторое время у мужа появилась работа. Вскоре мы уже были обеспеченными людьми, даже купили машину… Но на душе у меня скребли кошки…
Не прошло и полугода, как мы сознательно стали заводить второго ребенка. Мне уже было плевать на образование, на устройство на работу — страшно хотелось малышку.
Прошло довольно много времени, пока я забеременела. Выкидыш. Еще несколько месяцев попыток. Снова беременность, и снова выкидыш.
Сын болел. Да так сильно, что ни о какой моей работе не шло и речи. По нескольку раз в году мы с ним лежали в больнице. Врачи отметили задержку его развития. Приехали!..
Но и этого мало. Убитый ребенок стал сниться по ночам. Как будто я держу его на руке, а он смотрит на меня грустно…
Позже ко мне пришла вера в Бога. Тот, кто никогда не верил в Него, не поймёт, что это такое. Это как слепому от рождения объяснять, что такое, скажем, зелёный цвет: пока сам не прозреет, не узнает.
Когда сыну стало три года, мы познакомились с другой молодой парой. У них была полуторагодовалая дочь Олечка. Однажды я взяла ее — толстенького белоголового бутуза — на руки. Ощутила несказанное тепло. И вдруг подумала: у меня тоже могла быть дочь. И было бы ей сейчас полтора года. «Давай заведем такую же сладкую девочку», — сказала мужу полушутливо.

Со временем у меня возникла какая-то болезненная привязанность к Олечке. Я часто гуляла с ней и моим сыном, и мне казалось — это моя дочь… Иногда я начинала в это почти верить…
Когда сыну было четыре года, наконец-то Бог послал мне второго ребенка. Девочку. Она оказалась здоровой, красивой и умной — Божье благословение и радость! Мы все вместе крестились в церкви — я и мои дети.
Я исповедала грех аборта. Но, хотя dragon city gem generator я верю в отпущение грехов, и в других случаях моя совесть действительно очищалась, здесь настоящего облегчения не произошло.
Но именно после покаяния мы смогли преодолеть болезни и остановку в развитии сына. Теперь ему восемь, дочери — четыре.
Я смотрю на них, любуюсь, и мне хочется плакать от счастья при мысли, какие у меня замечательные дети. Но каждый раз я словно вижу между ними третьего, которому было бы сейчас пять… шесть… семь. Именно его — хотя было еще два выкидыша. Но те были нежизнеспособны, они умерли — на то была воля Божья. А тот скорее всего был здоров и хотел родиться…
Мы хотим третьего ребенка; возможно, и четвертого. Однако больше мне забеременеть не удается.
Но я знаю точно: даже если у меня будет четверо детей, я всегда буду видеть среди них пятого. И думать: сейчас ему было бы двенадцать… тринадцать… теперь он закончил бы гимназию… пошел бы в армию — если мальчик.
Я действительно не могу забыть об этом. Это вызвано не какой-то пропагандой — совесть проснулась во мне задолго до того, как я познакомилась с исследованиями доктора Бернарда Натансона и узнала, что плод любого возраста внутри женщины живой. Совесть выше ума и умственных представлений. Логикой я могла оправдывать себя как угодно, совесть же не давала мне спать.
Я плакала по ночам. Вспоминала, как чувствовала ЕГО страх смерти, просьбу моего малыша НЕ УБИВАТЬ ЕГО!
Его нет, а я живу. Бывает — хорошо, бывает — не очень. Но иногда опять как кольнет в сердце: «Сейчас ему было бы столько-то годиков… «. Совершенно спонтанно, неожиданно. Вспомнишь — и слезы текут по щекам. Стремлюсь с этим справиться, и вдруг понимаю: мне станет стыдно даже оттого, что я все-таки справилась и спокойно живу дальше. Я успокоюсь, а ребенок убит. Ему уже ничем не поможешь. И невозможно об этом забыть. Нельзя забыть. Нельзя успокаиваться. Успокоишься — значит, оправдаешь то, что сотворила.
Если бы за аборт сажали в тюрьму, я сама отправилась бы в полицию…
Положено верить, что после исповеди я прощена. Но меня сейчас волнует не это. Ну, предположим, Христос простил меня, ведь Он — единственный, Кто может это сделать. Но ведь есть обстоятельство, перед которым цепенеешь: в Царствии Небесном я встречу своего ребенка — изуродованное крошечное тельце. И что он скажет мне тогда? Но главное — что ему скажу я? Смогу ли я ему объяснить, почему он, по моему мнению, не должен был жить?
Иван Карамазов сказал: «Мать не смеет прощать мучителя своего ребенка, хотя бы и сам ребенок простил». Это верно и в том случае, если мать и мучитель — в одном лице. Я не смею простить себя.
Господи, я не смогу быть рядом с Тобой, в Твоем Царствии… Я знаю, Ты милостив к грешникам. Тем более — к кающимся грешникам. Я каюсь. Но милость принять не могу: что я скажу своему младенцу ТАМ, глядя в его глаза? Чем оправдаю перенесенные им страдания? Ничем…
О, крошка моя! Тебя терзал насос, отрывая ручки и ножки! И обрекла тебя на эти муки я, твоя мама!
Если бы я снова могла быть с тобой! Я не спускала бы тебя с рук, я целовала бы тебя весь день; я окружила бы тебя такой заботой, такой любовью! Ты смог бы забыть боль и ужас, выпавшие на твою долю! Ты больше не боялся бы моих рук — рук убийцы!
Но тебя нет. Если бы я родила тебя и отдала на воспитание — я могла бы хоть когда-нибудь найти тебя, могла что-нибудь, пусть анонимно, для тебя сделать. Да, тогда меня называли бы бессердечной и жестокой (за аборт почему-то такой женщину не называют!), но мне было бы намного легче, чем теперь! Но ведь ты даже не родился…
Я стала ежедневно молиться не только за своих живых детей, но и за младенца, убитого мною. Я не знаю, где он теперь. Может быть, Господь сделал его ангелочком. Но я все равно прошу Господа: «Не оставь мое дитя Своей милостью. «Утри слезы с его очей», как Ты и обещал всем страдальцам! Помоги ему забыть те муки, что он принял из-за меня!»
То, что яbirthday.jpg сейчас испытываю, не пожелаю даже злейшему врагу!
Девчонки! Подумайте об этом. И я была такой же — рационалисткой, материалисткой, абсолютно уверенной в своей правоте. И я была в «аховой» ситуации! И мне, казалось, некуда было деваться! Казалось, что я обречена на нищету! И даже не на нищету, а на худшее для меня — вечную унизительную зависимость от родственников! И я думала, что аборт — это единственный выход! И на меня давили родные и близкие, и ни один человек не сделал даже слабой попытки меня отговорить!
Но поверьте, позже все эти «оправдания» растают как дым! И вместо них сильнейшем пламенем в душе загорится СОВЕСТЬ! И будет жечь ужасно!
Сейчас ваша душа, может быть, спит. Но потом она проснется, и вы узнаете, что такое ад при жизни; поймете, что значит — безысходность. А убежать от себя не поможет ни водка, ни флирт, ни всякая другая чепуха…
Я не прошу ни утешения, ни снисхождения. Это письмо может быть принято за попытку этакого грешного самолюбования (стали же у нас модными, например, душераздирающие произведения о блудницах). Это не так.
Это еще одна попытка — наказать себя…

Владимир Кузин

Комментарии к записи Исповедь отключены